ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Когда молодость позади, новыми друзьями обзавестись не так просто. У меня их появилось очень мало. Ведь становясь легендой, между собой и окружающим миром выстраиваешь незримый барьер. Доверчивость и открытость начинают срабатывать тебе во вред. В силу обстоятельств становишься сдержанным и осмотрительным: большинству людей от тебя что-то надо. Начинаешь морщиться, заслышав телефонный звонок: ну вот, сейчас начнется. И в один прекрасный день слышишь у себя за спиной: что вы хотите, вы же его знаете… Так открываешь, что оказался в прочной изоляции.

Оглядываясь на людей, которые некогда казались тебе важными и значительными, а ныне перестали быть таковыми, испытываешь странное ощущение. Ну, ребяческое стремление распустить хвост перед сверстниками не в счет: достаточно сказать, что и имена их теперь вспоминаются с трудом; но ведь были в моей жизни в те давние времена и другие люди! Прежде всего, моя бабушка: она поначалу занимала такое огромное место, что и помыслить трудно было, будто что-то может существовать без ее ведома и согласия. Казалось, случись с ней что-нибудь, я и пальцем пошевелить не смогу. Тогда она была для меня лучшим другом. А теперь редко-редко навещает меня в мыслях, и само лицо ее утратило четкость очертаний. С годами, когда я думаю о днях и неделях, проведенных с бабушкой, я чаще вижу себя, малолетнего, и все реже — ее. Такова причудливая стереоскопия памяти.

И сейчас, уже став взрослым и не раз пережив нечто похожее — кто-то, кого ты знаешь и с кем общаешься, кажется непропорционально большим, грозя заслонить собою едва ли не весь мир, — я нередко вспоминаю бабушку и то, как много она для меня значила. И это ободряет, помогая верно сориентироваться в настоящем.

Я много думал о том, чем займусь, когда либо по состоянию здоровья, либо потому, что не найдется никого, кто захочет вкладывать деньги в мои проекты, перестану снимать фильмы.

Ну, во-первых, я мог бы целиком посвятить себя графике. По-моему, у меня просто не было времени, чтобы сделать в этой области то, на что я способен.

И, вероятно, писать. Мне всегда казалось, что я смог бы сочинять рассказы для детей. У меня даже есть в запасе несколько: они как бы принадлежат тому герою будущего фильма, который пишет их для заработка; а потом они заживут нз экране своей жизнью.

В одном из них фигурирует миниатюрная карета из пармезана, которая движется на колесах из проволоне; и вот эта соблазнительная карета сбивается с дороги, выложенной брикетиками масла. Ее пытаются вытащить из кювета две лошади из рикотты, отчаянно погоняемые кучером из маскарпоне, который без устали нахлестывает их кнутом из тонких полосок моццареллы [42]

Признаюсь, я так и не дописал этот рассказ. Сидя за столом, вдруг почувствовал, что так проголодался, что бросил все как было и отправился поесть.

Почти все накапливающиеся бумаги предаю огню. Не люблю жить прошлым. Когда-то пытался кое-что откладывать на память, но то было давным-давно. Время шло, бумаг становилось все больше. Особенно много места у меня никогда не было, так что отыскать что-нибудь в этой куче все равно не было возможности. А раскладывать их по полочкам — откуда взять столько времени? Во всех случаях в период съемок разглядывать старые бумаженции мне бывало некогда. А находясь в простое, я впадаю в уныние. Перебирать в таком состоянии сувениры тех времен, в какие работа кипела ключом, — не самое воодушевляющее занятие.

Не люблю разглядывать собственные фотографии, потому что всегда выхожу на них хуже, чем хотел бы. Остается утешаться тем, что я просто не фотогеничен. По крайней мере, мне спокойнее пребывать в этом убеждении. Вот Джульетта — та любит хранить вещи, тряпки; они и занимают большую часть места в нашем доме.

Меня отовсюду просят подарить что-нибудь на память: старый сценарий, статью, письмо. Так я могу с чистой совестью заявить, что у меня их нет, и не перерывать в бесплодных поисках кучу бумажного хлама. Единственное, что я принципиально не выбрасываю, — это портреты мужчин и женщин, которые делаются в ходе кинопроб; для меня они — не столько прошлое, сколько будущее. В них — импульс новых проектов. В них — олицетворенная надежда на новые свержения. Впрочем, нельзя забывать, что, в отличие от фотографий лица актеров подвержены возрастным изменениям. Подчас я упускаю из вида, как давно делалась та или иная проба, а случается, актеры — и особенно актрисы — просто присылают мне портреты, сделанные несколько лет назад.

Одним словом, стараюсь избавиться от всего, что можно. Критерий нужности — могу ли я без этого прожить. Если это контракт, на который с ходом времени, возможно, придется взглянуть, я отсылаю его своему адвокату. Если напоминание о чем-то личном, выкидываю тем более: ведь позже избавиться от этого будет еще труднее. Обычно это удается, если только Джульетта не извлечет отправленное в мусорную корзину на свет божий; тогда выхваченному из забвения предмету светит надолго осесть в стенах нашего дома. Если это что-то, о чем я не могу решить, выбросить или оставить, я отдаю это Марио [43]. Понятия не имею, что он со всем этим делает. С глаз долой — и из сердца вон.

Случается ли мне в результате остаться без рисунка, который мне нравится, без наброска сюжета, даже без сценария? Разумеется. Но альтернатива — закопать себя под горой бумаг, да и отыскать нужное шансы минимальные. У меня никогда не было возможности обзавестись достаточно просторными апартаментами и помощником, который раскладывал бы все по местам. Заходя в свой офис, я предпочитаю, чтобы мой рабочий стол был девственно пуст — как и мой ум, между прочим. Мне нравится начинать каждый день с чистого листа.

Но фотографии, рассортированные снимки сотен лиц, — они должны быть доступны мне в любой момент; ничто не должно препятствовать тому, чтобы я начал их перебирать, зная, что начинаю делать новую картину. Стоит мне взглянуть на портрет, и моя фантазия начинает работать с такой быстротой, что за ней и перу не угнаться. Взглянув на лицо, говорю моей ассистентке Фьямметте [44]: «Найдите мне эту женщину». А та отвечает: «Но этот адрес двадцатисемилетней давности». А из этого, возможно, следует, что снимок сделан сорок лет назад.

Глава 20. «Это, должно быть, ее муж, Феллини»

На протяжении многих лет происходит одно и то же. Кто бы ни обрушивался на меня с нападками, кто бы ни делал мне ту или иную гадость, на нее всегда болезненнее всего реагирует Джульетта. Она принимает близко к сердцу любой упрек — как касающийся известного в свете режиссера Феллини, так и ее собственного легко ранимого Федерико.

В любом турне, на любом кинофестивале Джульетта пользовалась огромной популярностью. Там в ней видели не синьору Феллини, а синьорину Мазину или просто Джульетту. Я тоже испытывал гордость за ее успех. Ей случалось работать и с другими режиссерами, а также на телевидении, но знаменитой ее сделали прежде всего роли в моих фильмах: Джельсоми-ны и Кабирии. В Италии, за стенами Рима, ее узнавали чаще, нежели меня. Когда по телевидению шел сериал с ее участием, «Элеонора», миланцы окружали ее на улицах, осаждая просьбами об автографе. Мне ничего не оставалось, как отойти в сторону. Какая-то женщина указала на меня пальцем и сказала своему спутнику: «Должно быть, это ее муж, Феллини».

Джульетта была прекрасна в «Безумной из Шайо». В тот момент у меня не было съемок, и я поехал во Францию, чтобы посмотреть на нее на съемочной площадке. Звездой фильма была Кэтрин Хэпберн, но нам практически так и не удалось познакомиться. Я старался ничем не выдавать своего Присутствия. Со стороны Брайана Форбса, снимавшего фильм, и так было верхом любезности допустить меня в святая святых, и я вовсе не хотел давать ему повод подумать, что появился исключительно ради того, чтобы поддержать Джульетту. В этом не было необходимости.

вернуться

42

Популярные сорта итальянского сыра

вернуться

43

Лонгарди — Прим. Ш.Чандлер

вернуться

44

Профили — Прим. Ш. Чандлер

72
{"b":"153325","o":1}